ФЕДОР ШАЛЯПИН: «ПРИ ЦАРЯХ ЛИ, ПРИ СОВЕТАХ — ИСКУССТВО ВСЕГДА ОСТАЕТСЯ ИСКУССТВОМ»

В марте 2018 года Дому офицеров Западного военного округа исполнилось 120 лет. Подумать только, сколько интересных личностей побывало в нем за все эти годы. Отпрыски царских семей, талантливые полководцы, герои нескольких войн, гении и злодеи, писатели и поэты, артисты и певцы. Люди, навсегда вошедшие в историю России. Среди них — Федор Шаляпин, человек-эпоха, солист Большого и Мариинского театров, первый народный артист РСФСР. Его прекрасный бас довольно часто можно было услышать под сводами Офицерского собрания.

Великий русский певец бывал в этом здании не раз – до революции  он жил неподалеку – сначала на Колокольной улице, затем в доме на Литейном проспекте, 45. В бывшей карточной Дома офицеров, ныне парадной Голубой гостиной, до сих пор сохранился белый рояль, под аккомпанемент которого пел Федор Иванович. Мало кто знает, но в 1916 году артисту за большие заслуги перед армией присвоили звание офицера.

Многие прекрасно помнят фразу, как-то оброненную Шаляпиным, что даром только птички поют, однако в скупости певца не упрекнешь. Он тратил огромные суммы на благотворительность – помогал голодающим от неурожая губерниям, детям-сиротам, артистам, вышедшим на пенсию, раненым солдатам и т.д. Некоторые знатоки утверждают, что общая сумма его пожертвований была эквивалентна 430 (!) килограммам золота.

В годы Первой мировой войны Федор Иванович давал концерты в пользу раненых солдат и офицеров, открыл и содержал на собственные средства два госпиталя в Москве (во флигеле дома на Новинском бульваре) и Петрограде. Лазареты предназначались только для «нижних чинов». Обоими заведовали доктора-приятели певца, денег они за эту работу не брали.

Время от времени Шаляпин появлялся в больничных палатах с подарками, беседовал с ранеными и пел для них свои песни, в том числе и легендарную «Дубинушку». Кстати, в газетах тех лет то и дело попадались объявления: «Большой императорский театр. Большой концерт Ф.И.Шаляпина на оборудование лазаретов в Москве и Петрограде для раненых воинов».

Еще один интересный факт относится к тому периоду жизни великого баса, когда он был на гастролях во французской Бретани. Едва услышав новости о военных успехах русской армии в Восточной Пруссии, он сразу, без всякой подготовки начал петь перед отдыхающими. И потом прошелся со шляпой перед слушателями. Собранную сумму артист в тот же день отправил на фронт, в помощь раненым.

Вот как сам легендарный певец вспоминал то время:

«Перед возвращением в Россию я подписал контракт, который обязывал меня в 1915 году петь в Америке. Начавшаяся война сорвала этот план, так что, вернувшись на родину, я по велению судьбы принужден был безвыездно оставаться там в течение семи лет.

В первые дни войны мое сердце разрывалось от боли, когда я узнавал о том, что делается на фронте. Война нужна вождям, а не простому люду. Я всегда был за простых людей, независимо от их национальности или религии, и вот теперь простые люди снова гибли, перемалываемые кровавой мясорубкой.

Чем я мог им помочь? Увы, совсем немногим: ободрять и утешать своим пением тех, кто остался дома, пребывая в мучительном страхе за своих близких на фронте, и помогать собирать средства на лечение раненых, которыми вскоре оказались забиты наши госпитали.

С великодушной помощью приятелей-врачей мне удалось открыть два небольших лазарета на семьдесят коек. Но семьдесят несчастных, занявших эти койки, были всего лишь каплей в океане неисчислимых жертв, число которых росло по мере того, как продолжалась кровавая бойня.

В эту военную зиму я прочел в газетах о страшных атаках, которым подвергся польский город Варшава, и немедленно выехал туда, чтобы дать концерт в пользу польских мучеников. Когда я туда приехал, меня спросили, не хочу ли я побывать на передовой. Я ответил согласием, и меня привезли к Саконтянскому лесу, где было самое страшное наступление немцев. То, что я увидел, глубоко потрясло меня, столкнув лицом к лицу с ужасами войны. Кругом были следы разрушения: деревья, вывернутые с корнями или поврежденные снарядами, — несчастная природа, изуродованная недобрыми человеческими страстями. Но самое печальное зрелище представляли ряды свежих могил, вырытых наспех и отмеченных иногда только грубо сколоченными деревянными крестами. На некоторых крестах висели солдатские шапки убитых, погребенных под ними.

Бродя среди этих скорбных могил, я заметил какой-то маленький предмет, лежавший на земле около одной из них. Я наклонился и поднял его: это была истрепанная и перепачканная кровью солдатская книжка. Раскрыв ее, я прочел: «За отлично-усердную службу». Глядя на это поле смерти, я думал о том, что эту похвалу можно отнести ко многим из тех, кто отдал здесь свою жизнь».

«В русском искусстве Шаляпин – эпоха, как Пушкин», – эти известные слова, сказанные Горьким, никогда не потеряют своей актуальности. В истории мирового искусства трудно найти более великую личность. Грянувшая в октябре революция в одночасье нарушила все планы Федора Ивановича, сделав из него «буржуя». Счета певца в России были заморожены, а затем национализированы, а в его собственный дом на Пермской улице, 2, то и дело приходили с обысками, вынося все самое ценное. К тому же, его уплотнили, подселив к нему рабочих, но бывший солист Его императорского величества не отчаивался, и на удивление относился ко всему происходящему очень спокойно. Он был аполитичен. И в этом признавался в своей книге «Маска и душа»:

«От политики меня отталкивала вся моя натура. Может, это было от малого знания жизни, но всегда и во всём меня привлекали черты согласованности, лада, гармонии…

Мне казалось, что к человеку надо подходить непосредственно и прямо, интересоваться не тем, какой он партии, во что он верит, какой он породы, какой крови, а тем, как он действует и как поступает. Мой наивный взгляд на вещи. Что в партийной политике, вероятно, неизбежно, и вот отчего от политики мне всегда было скучно и как-то не по себе…Для меня на первом плане только люди, поступки и дела…»

17 декабря 1917 года Шаляпин дал концерт в Кронштадте по просьбе Исполнительного комитета Совета рабочих и солдатских депутатов. Весь сбор пошел на нужды местных культурно-просветительных организаций.

Позже Федор Иванович написал в своих мемуарах: 

«Когда большевики захватили Кронштадт, ко мне пришла депутация от солдат и матросов с просьбой выступить у них с концертом. Я сразу дал согласие. Кое-кто из друзей пытался отговорить меня.

 — Это опасно, — говорили они. — Не исключено, что это ловушка. Тебя убьют как буржуя!

Но я ничего не боялся.

— Зачем им убивать меня? — возражал я. — Я их не обижал. Может быть, мои песни сделают их добрее.

 Мой концерт состоялся в огромном морском манеже, до отказа забитом почти пятнадцатью тысячами матросов, солдат, машинистов, кочегаров и тому подобной публики. Впору было задохнуться. Там были и женщины. Почти все зрители были в запачканной одежде и немытые. Среди них сидел и мой верный Исайка. Рядом с ним сидел машинист с туго забинтованным горлом — наверно, перенес операцию или был ранен в боях за революцию. Ему, наверно, было трудно говорить, однако это не мешало ему встречать окончание каждой песни сдавленными криками «бис! бис!». Очевидно, он уже раньше бывал на концертах. Слово это, в его французском значении, оказалось неизвестным соседу машиниста — чумазому кочегару. Зато последний знал одно очень близкое по звучанию, но весьма бранное русское слово. Засучив рукава и приняв угрожающий вид, кочегар заорал на машиниста:

 — Какого черта ты обзываешь Шаляпина поганым словом?! Только посмей еще раз открыть пасть — получишь в морду!

 Говоря это, кочегар показывал кулак, размер которого рассеивал всякие сомнения относительно реальности произнесенной им угрозы.

Здесь мне придется кое-что разъяснить. Дело в том, что по-украински «бис» значит «черт», и мой добрый друг пришел в ярость, подумав, что меня обзывают этим словом. Кто-то из сидевших рядом и слышавших негодующую реплику кочегара понял, что дело может плохо кончиться, и поспешил разъяснить моему заступнику его ошибку. Кочегар — добрый малый — почесал затылок и сказал соседу:

 — Извини, товарищ! Вот что значит быть темным!

 После концерта меня провожала толпа, собравшаяся у дверей. Люди сердечно благодарили меня за выступление. Я был очень тронут. Какая-то старушка в рваной, запачканной одежде подошла ко мне совсем близко и, пристально вглядываясь в меня, пробормотала:

 — Спасибо вам! Спасибо, дорогой Федор Иванович! Как это чудесно, что я, наконец, увидела вас!

Все эти семь страшных лет революции голос музыки никогда не умолкал. Я думаю, это потому, что русские люди не могут жить без музыки. При царях ли, при Советах — искусство всегда остается искусством. Что касается меня, никогда не занимавшегося политикой и посвятившего свою жизнь искусству, то на меня смотрели, как на Бояна. Это наше древнеславянское слово, оно означает «бард» или «певец»».

С 1918 года Шаляпин — художественный руководитель бывшего Мариинского театра. В том же году он первым получил звание Народного артиста Республики. В июле 1922 года артиста выпустили на гастроли за границу, куда он отправился со своей второй женой Марией Валентиновной. Его долгое отсутствие вызывало подозрения и отрицательное отношение в Советской России.

В 1927 году артист, будучи в Париже, пожертвовал сборы от одного из своих концертов детям эмигрантов. В СССР это было представлено, как поддержка белогвардейцев. В итоге Совет народных комиссаров  своим постановлением лишил Шаляпина звания народного артиста. В Россию Федор Иванович больше не вернулся.

Подготовила Татьяна КРОТОВА